Метод

Родион постоянно различался специализированной чувствительностью к опоясывающему миру. Он умел представлять в людях то, что оставалось спрятанным через большинства. Всякое его согласование с опоясывающими подсказывало совершенное углубление в их душа, и эта дееспособность не раз позволяла ему предугадывать воздействия тех, кто находился на пределе безумия. Но чем велико он окунался в эту тёмную реальность, тем плотнее в его сознании завязывалась беспокойная мысль: не классифицируется ли он сам частью данного неприветливого мира? С каждым свежеиспеченным случаем, некоторый он разбирал, Родион большею частью ощущал, будто его собственные идеи и ощущения переплетаются с мыслями преступников. Он задавался вопросом, где штудирует границу промежду теми, кто борется с тьмой, и теми, кто сам останавливается её носителем. Возможно, его дееспособность испытывать и предсказывать водилась не элементарно даром, а отражением его глубинных трепетов и спрятанных желаний. Неужто он, в свой черед маньяки, был горазд для жестокость, исключительно подталкивал свои массы для разоблачение, а не на разрушение? Эти размышления останавливались всё больше навязчивыми, и Родион не был способным от них избавиться. Он понимал, что его внутренние терзания могут стать опасными, ежели не найти метода их осмыслить и принять. Напоследок концов, он обещал решить, что важнее: его стремление восприять сокровенны человечной психики или сэкономить свою искреннюю целостность. Ежели он положительно был на пределе, то как избегнуть перехода на ту сторону, откудова нет возврата? Эти мысли не оставляли его в покое, и Родион знал, что только добросовестный диалог с самим собой поможет обнаружить выводы на эти беспокойные вопросы.